Сто лет жизни. Одна война. И одна мечта о мире История Клавдии Младенцевой

В марте Клавдия Епимаховна Младенцева отметила сто лет. Почётный гражданин Ижевска, женщина, чья юность прошла не под вальс, а под свист снарядов. Она видела войну лицом к лицу, выносила раненых из-под огня, хоронила друзей и встретила Победу в Кёнигсберге. Сегодня её главное желание простое и великое: чтобы никто больше не знал, что такое бомбёжка, голод и пепелище вместо дома. Когда война вошла в дом Клавдия родилась на Смоленщине, в деревне Муковесово Сычёвского района. Тишину детства разорвал октябрь 1941-го. Немцы вошли, выгнали жителей, переночевали и ушли. Но настоящая беда грянула в декабре, когда наши войска зашли врагу в тыл. В деревню пришли советские солдаты. На вопрос, есть ли еда, один ответил: «Только мороженая ляжка конины». Мама достала из погреба картошку, затопила печь, испекла на скорую руку. Хлеб берегли: семи больших ковриг должно было хватить семье на неделю. Передышка длилась меньше часа. Над крышами пролетел немецкий разведчик. Потом небо рухнуло. Люди выбежали на улицу в мороз минус сорок три. Вещи растащили. Дом остался без окон и дверей, развороченный, жить в нём стало невозможно. Пришлось уходить вместе с армией. Война оставила в семье не только пепелище. За их деревней, в соседнем Зубакино, жила бабушка по материнской линии. Когда начались бомбёжки, её дочь и внучка успели уйти. А бабушка осталась одна. «Куда я, старая, пойду?» — решила она. Немцы не выпустили её из дома. Заперли и сожгли заживо. Когда деревню освободили, в углу нашли лишь обгорелые кости. Позже, когда мать Клавдии пришла в штаб партизанского отряда проситься в бой, командир — он же председатель местного исполкома — тихо сообщил страшную новость. Мать принесла справку, плакала, повторяла: «Хоть бы застрелили... А то живая была, видимо, кричала...». Позже она собрала останки и похоронила бабушку на сельском кладбище. Эта боль навсегда врезалась в память семьи. И именно поэтому, когда семнадцатилетней Клавдии предложили идти в госпиталь, она не дрогнула. Она уже знала, что такое война. И знала, за что воюет. «Тогда беженцам никто не помогал, — тихо говорит Клавдия Епимаховна. — Вся Россия была нищей. Ехали к сестре в Рязань». Семнадцать лет, присяга и конюшня вместо госпиталя Подростку хотелось взять в руки оружие. Девушка мечтала пойти в милицию, получить пистолет и идти на врага. Но война распорядилась иначе. В 1943 году семнадцатилетнюю Клавдию определили в сортировочный полевой эвакогоспиталь 3-го Белорусского фронта. «Нам сказали: как начнут бомбить, вы же разбежитесь. А мы ответили: уже были под бомбёжками, всё видели», — вспоминает она. Приняли присягу, надели форму, поехали. Первый госпиталь развернули в пустой конюшне. Лошадей забрали на фронт, пол вымели, подвесили койки. Здесь Клавдия стала санитаркой. Принимала раненых, ухаживала, сопровождала в тыл, работала на раздаче. Суп разливали по котелкам. Когда супа не хватало — давали кашу да хлеб. Варили кисель или чай. Фронт двигался, госпиталь шёл за ним. Белоруссия, Вильнюс, Каунас... Улицы в каштанах сменялись сырыми подвалами и землянками. В Кёнигсберге раненых укладывали в полуподвалы. «Сестрёнка, утку, сестрёнка козью ножку заверни, табак они так называли», — просили бойцы. Один танкист был весь обожжённый, лица не разглядеть, только рот приоткрыт. Поит его из фляги, а он шепчет: «Курить дай...». Трое суток не выходили. Силы кончались, ноги подкашивались. Но молодость, долг и жалость к этим изломанным судьбам поднимали снова и снова. Победа, Дальний Восток и новая жизнь Победу Клавдия встретила в Кёнигсберге. Но война для неё не закончилась. Госпиталь перебросили на Дальний Восток, где уже шла война с Японией. Потом — демобилизация, гражданская жизнь, переезд в Ижевск. Десятилетия мирного труда, семья, дети, внуки. В марте этого года ей исполнилось сто лет. Земля, которая помнит Память жива не только в словах. Несколько лет за Клавдией Епимаховной ухаживает сотрудник Дома дружбы народов Никита. В прошлом году он получил путёвку на Смоленщину и решил найти её родную деревню.

«Зайдёшь в деревню, наш дом был первый слева от Сычёвки. Две избы под одной крышей, за домом пруд, сад, отец яблони посадил... Может, что осталось», — просила она. Деревни Муковесово уже не было. Только два столба с табличкой да кусты на месте бывших улиц. Никита нашёл соседку, спросил про портного — отца Клавдии помнила вся округа. Попросил лопату, накопал целое ведро родной земли. Увидел одну уцелевшую яблоню, яблоки красные, крупные. Сфотографировал, привёз полведра плодов и землю в Удмуртию. «Зачем столько? — улыбнулась Клавдия Епимаховна. — Горсти хватило бы». Но для неё это был не просто грунт. Это была земля, которая помнила её детство, отца-портного, первую любовь. Война пыталась это отнять, но не смогла. Завещание миру Сегодня Клавдия Епимаховна Младенцева — живой мост между эпохами. Она не любит пафосных слов о подвиге. «Я просто делала то, что должна была», — говорит она тихо. Но за этими словами — сотни спасённых жизней, бессонные ночи у операционных столов, мороз под сорок три, пепелище вместо дома и несломленная вера в людей. Её главное завещание потомкам простое: «Мира вам. Никому не желаю пережить то, что выпало нашему поколению». Низкий поклон, Клавдия Епимаховна. За ваш век. За ваши руки, что несли тепло раненым. За вашу память, которая учит нас беречь мир. Ольга Москвина.